Из разговора с Отто Клемперером

Если бы существовало хотя бы малейшее сомнение в том, что Отто Клемперер – европейски-большой человек, оно исчезло бы при первом взгляде на нервное и значительное лицо, при первом скрещиваньи с его полными огня и затаенной иронии глазами. И в жизни – те же гибкие полные музыкальности, ритма и разнообразия движения, которыми мы любовались, когда он стоял за дирижерским пультом.

Задание заключалось в нескольких вопросах, которые можно формулировать так:

1. Музыкальная культура русских оркестрантов.
2. Отношение Клемперера к Стравинскому и параллель между последним и Шенбергом, как вершинами артистического, технического блеска (Стравинский) и глубокого эмоционализма (Шенберг).
3. О сценической культуре русских оперных певцов в связи с режиссурой.
Выслушав первый вопрос, Отто Клемперер потребовал второй и третий, чтобы дать ответ общий, установив взаимоотношение между ними.

Наконец:
– Это большие проблемы, на которые можно-бы ответить книгой. Притом дело касается людей, с которыми я связан работой. На суде делают отвод свидетельству родственников, но кое-что я все-таки скажу.
– На первый вопрос ответом служат мои выступления. Значит, культура русского оркестранта достаточно высока и намерения мои воплощаются вполне удачно, раз это доходит до публики, заполняющей эти концерты.
– Противоположение Стравинского Шенбергу категорически отвергаю. Оба они гениальны, хотя и являются представителями различных рас. Оба технически блестящи и эмоциональны. Различие скорее относится к разным периодам творчества обоих, чем к явно выраженному направлению того и другого.
– Русские певцы хорошо дают звук. Из числа артистов, с которыми пришлось мне работать, упомяну Ребонэ, Куклина и Болотина. Я видел здесь «Пиковую даму» и могу сказать только хорошее об ее исполнении. Но я не устану повторять, что в произведениях сценически-музыкальных главенство должно принадлежать музыканту, т. е. дирижеру. Все сценические движения, темпы и мизансцены диктуются исключительно музыкой, ее ритмами и оттенками, а отнюдь не побочными соображениями режиссуры. Не мешает помнить слова Моцарта из письма к отцу по поводу «Похищения из Сераля», которое теперь так интересует ленинградскую публику:
«В опере поэзия должна быть послушной дочерью музыки» (... «gehorsame Tochter der Musik»!..).

Разговор кончился. И опять Клемперер будет созерцаться лишь в отдалении эстрады, как фантастический персонаж, вызванный из музыкальных повестей Гофмана...

Корсар

ТЕАТР, МУЗЫКА

О. Клемперер и русские симфонисты

Глинка нередко говаривал о произведениях, казавшихся в свое время модными и чуть ли не первоклассными, – «дилижанс прочной немецкой работы». Такой именно «дилижанс», солидной и прочной работы представляет иногда то, что дает Клемперер в своих концертах.

– Как, Клемперер? Отто Клемперер! Generalmusikdirector Клемперер!?

Да, да, – генмуздир Отто Клемперер, которого публика, изголодавшаяся по толковому, серьезному дирижеру, произвела во второго Моттля или даже Никиша. Это, конечно, не умаляет его несомненного дирижерского дарования, но ломать стулья преждевременно. До Александра Македонского дело еще не дошло.

В предыдущих концертах Клемперер прекрасно провел симфонию Гайдна и Моцарта и еще лучше Бранденбургский концерт Баха. Музыку грациозную, простого и строгого стиля – и только. Но Бетховен! Но величайшая из бетховенских, да и всех, быть может, симфоний – Пятая! Нет, здесь ни жестикуляции, ни притоптывания, ни мимики – не помогут. В этих бессмертных страницах Никиш вызывал чувства недосягаемого величия, недосягаемого благородства. А дилижансу прочной работы – здесь не место...

В последней программе значились: – Богатырская симфония Бородина, «Ночь на Лысой горе» Мусоргского и сюита «Полишинель» Стравинского [так автор рецензии называет на французский манер «Пульчинеллу»]. Вторая половила программы вполне садового типа. «Ночь на Лысой горе» давно так заиграна, что возобновлять ее в симфоническом концерте едва ли уместно. Сюита более всего удалась дирижеру.

О сюите Стравинского можно бы и не писать, ввиду того, что она исполнялась во второй раз и об успехе в предыдущем концерте уже говорилось. Публика потребовала повторения предпоследнего номера и он был повторен с теми же «эмоциональными» жестами, которые можно было бы расходовать на пьесу и более серьезного, патетического характера.

Сюита – несомненно, садового характера, мало оригинальная и более бледная, чем хотя бы ставшая тоже садовой сюита Грига «Из времен Гольберга». А повторенный номер! – публика смеется во время его исполнения, по-видимому, понимая не всегда приличные звукоподражания, которые позволил себе композитор, – но требует повторения. В отдаленные времена в эпоху упадка скоморошества, подобные «реальные звуки» были в моде. Они вызывали негодования и насмешки западных путешественников, посещавших Московию.

А теперь, в XX веке русский композитор доходит до подобных же тривиальностей, и приезжий дирижер «эмоционально» и «со скаком» проводит подобные музыкальные скоморошества!

После «Полишинеля» не хочется называть даже имени Бородина и его H-moll’ную симфонию. Один из шедевров русской музыки, пестрая полная ритмического и напевного разнообразия. Татарская Москва, Василий Блаженный итальянца Фиоравенти…Тут и былинный богатырь, и иноземное Scherzo, и персианка с чадрой, и восточная нега. Пестрота, взлет, богатырский размах! Но! – Но все это в партитуре, все это иногда мы слышали и переживали прежде, и все это не упрятать в дилижанс хотя бы и самой прочной работы...

Клемперер дал колоритное звучание, не всегда тонкое и не всегда отвечавшее намерениям художника – автора (в Scherzo и причудливом Andante). Значительно более удались ему обе крайние части, хотя luftpaus’ы в основной теме можно оспаривать всячески.

Н. Финдейзен