«Культура», 20–26 апреля 2000

Мистик рояля

Григорию Соколову – 50

Завсегдатаям Петербургской филармонии излишне разъяснять, кто такой Григорий Соколов. В отечественной фортепианной "табели о рангах" он неизменно занимает верхнюю строчку. Сердца просвещенных меломанов бьются чаще при одном упоминании его имени – и это вовсе не преувеличение: ибо для тех, кто знает толк в академическом исполнительстве, игра Соколова пробуждает чувства, сходные с молитвенным экстазом, в диапазоне от немого благоговения – до исступленного восторга.

Повод для очередной демонстрации всенародного и безграничного обожания представился как раз накануне 50-летия пианиста, на его недавнем клавирабенде. Традиция давать в родном городе только один концерт в сезоне – не больше и не меньше – сложилась давно и вызвана особыми соображениями. Дело в том, что первые полгода Соколов готовит новую программу, а вторые полгода – обкатывает ее по городам и весям Европы, изредка заглядывая в Новый Свет и в Японию, заодно знакомит с нею и питерскую публику. Повторять программу дважды в одном зале Соколов считает для себя зазорным, а программы прошлых лет не играет из соображений качества. Перфекционизм – доминантная черта личности – задает ему такой запредельный уровень мастерства и полноты выражения, что пианист без усилий проводит по многу часов за роялем, оттачивая и отшлифовывая каждую фразу, ноту, паузу до немыслимого совершенства.

Истовая сосредоточенность, погружённость в музыку, сходная с глубокой медитацией, – типично музыкантский тип аскезы, сопровождаемый особой дисциплиной мысли и чувства и роднящий Соколова с мистиками Средневековья. Обыденность не властна над ним; внешнее отметается и отвергается в самом зародыше; время струится мимо него, не задевая тайной работы, происходящей в глубинах его существа.

Перед концертом Соколов обыкновенно хмур и неразговорчив, слоняется кругами по артистической гостиной, сцепив руки на спиной. Процесс вхождения в состояние готовности духа убыстрять нельзя: нужно терпеливо ждать. Когда руки расцепятся – можно давать третий звонок и раздвигать тяжелые портьеры перед сценой: примета верная.

Программа нынешнего концерта была выбрана нетривиальная: сочинения Иоганна Якоба Фробергера (XVIII век), предвосхитившего в своих многочисленных ричеркарах, канцонах и каприччио появление формы фуги, предшественника Иоганна Себастьяна Баха; идиллическая Соната ля мажор Шуберта; и во втором отделении – Шуман: Арабеска, Новеллетты и под конец практически неизвестное широкой публике последнее (и незаконченное) сочинение композитора – Тема с вариациями.

В зале, в котором при первых же звуках повисла напряженная, вибрирующая тишина, разве что на люстрах не висели. Фробергер был выслушан с подобающим этому мастеру полифонического письма почтением: полифонический водоворот, преподнесенный пианистом с мрачной силой и экспрессией, достойными библейского пророчества, моментально затянул в страшноватые темные омуты, где каждый голос, наделенный специфической тембровой окраской (на такие тембровые кунштюки с роялем был способен до Соколова разве что Рихтер), немедленно принимался оплетать слушающего плотной и затейливой вязью тем и противoсложений. Парадоксальная для объективированнo-умозрительного стиля интерпретация поражала не столько даже совершенством контуров, идеальной прослушанностью каждой линии, сколько неожиданно личностным, индивидуализированным прочтением текста. Напротив, Шубертова соната, казалось бы, приглашающая к авторизованной трактовке, была подана несколько отстраненно, извне, словно пианист заранее очертил границы знакомого мира: пастораль, бесконфликтность, замедленные темпы, нейтральный светлый, раннеромантический колорит.

Во втором отделении произошел резкий стилистический слом. Безудержная роскошь кульминаций, трогательная наивность и лиризм, больная меланхолия и нервически учащенный пульс музыки Шумана были поданы в откровенно романтической исполнительской манере, апологетом которой на фоне всеобщего увлечения аутентизмом бесспорно является Соколов. Блестяще исполненные бисы – виртуозные пьесы Равеля и мазурка Шопена – заключили вечер, в котором виртуозность преодолевалась содержательностью, а классицистская взвешенность сдерживала приподнято-романтизированный тон музыкантского послания.

Гюляра Садых-Заде, Санкт-Петербург