«Телевидение и радио», 21 июня 2005

«Блокадный оркестр»
Из истории Ленинградского–Петербургского радио

22 июня 1941 года симфонический оркестр Ленинградского радиокомитета начал репетицию в 11 часов утра. Готовилась Восьмая симфония Бетховена. Внезапно кто-то ворвался в студию, где шла репетиция, и закричал: «Война!»

23 июня нескольких музыкантов уже не досчитались – они были призваны в армию. Вечером оркестр под руководством своего главного дирижера Карла Элиасберга играл по радио Вторую, «Богатырскую», симфонию Бородина. Еще через несколько дней у симфонического оркестра радио появились новые обязанности: ездить на строительство оборонительных сооружений под Ленинградом, дежурить в пожарной команде на чердаке Дома радио – тушить зажигательные бомбы, которые сбрасывали фашисты...

Оркестр радио – единственный симфонический оркестр, оставшийся в осажденном Ленинграде, продолжал выступать в зале Филармонии всю первую военную осень. Тогда казалось: фашистов скоро прогонят, им не дадут бомбить и расстреливать Ленинград вот так, прямо в упор.

28 сентября 1941 года транслировался концерт из Ленинграда на Англию. Это был один из первых «радиомостов» военного времени – к британскому союзнику обращалась русская музыка, Петр Ильич Чайковский, игралась его Пятая симфония. В тот день враги почему-то особенно яростно бомбили город. Незадолго до начала трансляции бомба разорвалась рядом с Домом радио. Скрипач Скибневский, шедший в это время в студию, был легко ранен в голову. Его перевязали, и он занял свое место в оркестре. Звучал вальс из Пятой симфонии Чайковского, доносились и другие звуки: ухали зенитки, рвались бомбы. Но Лондон, сам подвергавшийся фашистским налетам, знал, что происходит.

12 октября симфонический оркестр радио открыл свой первый «блокадный сезон» в Большом зале Филармонии. Прозвучали увертюра и арии из оперы Глинки «Иван Сусанин», поэма Глазунова «Стенька Разин» и Пятая симфония Чайковского. За пультом возвышался, слегка сутулясь, Карл Ильич Элиасберг...

...Те, кто пережил ленинградскую блокаду, помнят: самыми тяжкими были декабрь 1941–го – февраль 1942 года.

7 декабря Карл Ильич дирижировал Пятой симфонией Бетховена и торжественной увертюрой Чайковского «1812 год».

14 декабря за пульт с трудом встал Игорь Сергеевич Миклашевский. И хотя жесты его, как всегда, были полны артистизма, слушатели, наполовину заполнившие зал, отметили, как похудел и сдал дирижер. В зале царили холод и полумрак. Пальцы музыкантов застывали и коченели: они тщетно пытались согреть их дыханием. Замерзли и слушатели. Но никто не ушел. В программе вновь был Чайковский, в том числе и Шестая симфония, «Патетическая».

Есть предание, что Моцарт, получив заказ на реквием, сказал, что этот реквием он пишет самому себе. Вот и музыканты играли тогда Шестую симфонию Чайковского как реквием самим себе – и тем, кто уже погиб, и тем, кому еще суждено умереть. Среди них будет и Миклашевский: он умрет от голода в марте 1942 года, когда повеяло первым робким теплом и затеплилась надежда: «Неужели выжили и будем жить?». Но скольких пришлось оплакивать! И сколько братских могил появилось за эту проклятую зиму на ленинградских кладбищах! Неисчислимы были и жертвы в оркестре. Умерли музыканты Вахрушев, Срабьян, Лейбенкрафт, Юдинский, Сергеев, Кац, Козлов, Воронцов, Липин...

Когда на исходе зимы 1941–1942 годов инспектор принес дирижеру список оркестра, Элиасберг ужаснулся. Позднее он вспоминал: «Почти все фамилии были в списке окаймлены черным или красным. Черным – 27 фамилий оркестрантов, умерших за минувшие месяцы, красным – большинство остальных, еще живых, но не способных к труду, находящихся в госпиталях и стационарах. И только 16 человек оказались в какой–то степени пригодными для работы».

Для какой работы? Как-то к Элиасбергу, в стационар, где он лежал (стационар этот размещался в гостинице «Астория»), пришел посланец от начальника Управления по делам искусств Ленинграда той поры Бориса Ивановича Загурского и передал его просьбу: подумать, как возобновить выступления оркестра.

Едва оправившийся от контузии, больной цингой, Загурский лежал в маленькой комнате, у дымящей печки-буржуйки, и ждал Элиасберга. Они договорились вновь собрать оркестр. В марте Управление по делам искусств и радиокомитет обратились ко всем ленинградским музыкантам с просьбой откликнуться и прийти в оркестр. Загурский вспоминал: «Собралось не более трех десятков музыкантов, оставшихся в городе. Многие были истощены. Помню, на санках привезли флейтиста Телятника...». Да и другие, кто доплелся сам, выглядели не лучше; худые, как скелеты, исстрадавшиеся люди пришли, прежде всего потому, что им обещали дополнительное питание. Пришли за хлебом.

И тем не менее репетиции начались. Из воспоминаний К. И. Элиасберга: «30 марта во второй (Малой) студии радио собралось человек 40–45. На каждом из них пережитое оставило явные следы. Одежда у всех была самая фантастическая – лишь бы сохранить максимум тепла. Конечно, не могло быть и речи о нормальной трехчасовой репетиции. Мы попробовали вступление и Большой вальс из «Лебединого озера» Чайковского, и через 40 минут я отпустил оркестр... Однако уже был объявлен наш первый концерт. Его решили провести в помещении Театра имени А. С. Пушкина: оно снабжалось электроэнергией. Днем там проходили спектакли Музыкальной комедии, а после них должны быки выступать мы».

2 апреля «Ленинградская правда» опубликовала заметку «Открытие симфонических концертов». В ней сообщалось: «Первый концерт состоится 5 апреля».

Когда в семь часов вечера большой оркестр – в нем было 64 человека – вышел на сцену, весь зал зааплодировал. В тот день было очень холодно, словно вернулись зимние морозы. Элиасберг заметил, что у концертмейстера на голое тело надет ватник. Сам дирижер надел на себя все, что уцелело из теплых вещей, а сверху прицепил крахмальный воротничок! В тот вечер оркестр смог выдержать только одно отделение. В программе были Глинка, Чайковский, Глазунов. Надежда Львовна Вельтер пела арию Иоанны из «Орлеанской девы» Чайковского, а Владимир Иванович Касторский – арию Сусанина. А начался этот концерт «Торжественной увертюрой» Глазунова.

Сводки с Ленинградского фронта в тот день, 5 апреля 1942 года, не баловали хорошими новостями. Но в письме, которое Борис Иванович Загурский поспешил направить в Комитет по делам искусств при Совете Народных Комиссаров СССР, известие о концерте в Ленинграде звучало как победная реляция:

«...Мы решили открыть симфонические концерты. Из филармонического оркестра в городе осталось только 3 человека; из оркестра Театра имени С. М. Кирова – 7 человек, из оркестра радиокомитета –14 человек... Двух оркестрантов – фаготиста и кларнетиста – пришлось занять в гарнизонном оркестре. Удалось организовать столовую без вырезки талонов. В результате – 5 апреля – первый симфонический концерт...».

В своих воспоминаниях Элиасберг писал: «В программах нашего оркестра значились и крупные сочинения – симфонии Чайковского, Глазунова, Скрябина, Гайдна, Моцарта, Бетховена и такие произведения, как увертюры Россини, вальсы Штрауса, арии из опер. Всего за 1942 год мы дали около 70 концертов.

Конечно, самый значительный из них был 9 августа. В этот день мы познакомили ленинградцев с Седьмой симфонией Шостаковича».

Лев Мархасёв
(Из книги «Хит-парад Победы»)