Кум королю

Вы бывали в кабинете директора Филармонии? Нет? Жаль.

Первое, что поразило бы ваше воображение, — совершенно пустой стол. Ни массивного чернильного прибора, ни пресс-папье, ни бронзовой лампы на постаменте, — словом, никаких атрибутов устаревшего канцелярско-бюрократического стиля. Лишь в тумбочке по левую сторону от кресла — клавиатура из кнопок — некое подобие миниатюрной переносной фисгармонии. Стоит директорской руке сыграть гамму «до мажор», как сразу весь управленческий аппарат предстает перед его светлые очи. Поэтому, разумеется, изучать гаммы с диезами или бемолями директору уже нет никакой необходимости.

Ну, да и при чем здесь гаммы? Бывает так, ухватишься за какое-нибудь образное сравнение, и поведет тебя в сторону, и забыл уже о главном. А главное-то в системе, в постановке дела, в стиле, так сказать, руководства: какую клавишу нажал палец директора, той ноте и звучать.

Собственно, весь этот разговор я затеял лишь для того, чтобы убедительней подчеркнуть некоторые новые методы руководства, а также лаконизм и непринужденность, с какой обращается с посетителями Афанасий Васильевич в часы своего директорского приема.

...Проходя по приемной, где его уже ожидали, Афанасий Васильевич улыбнулся, скользя взглядом по знакомым лицам, и слегка кивнул. Отраженный свет его величественной улыбки озарил и самый отдаленный уголок, где на кончике стула сидел молодой скрипач Лев Оскотский.

Очередь стала двигаться с кинематографической быстротой. Секретарша только успевала приглашать. Все выходили, благодарно улыбаясь и помахивая какой-то бумажкой. Лишь одна женщина подняла нервный шум. Но стоило секретарше заглянуть в кабинет и произнести:

— Звонил Павел Петрович... — и порядок был восстановлен.

Послышалось лаконичное:

— Обеспечить.

Секретарша засуетилась, подняла кожух бюро:

— Здесь вот для пожарного депо у нас было оставлено, но пожарники не пришли...

— Мне все равно, хоть для архангела Гавриила, — сказала женщина и, махнув рукой, удалилась.

Наконец, наступил черед Льва Оскотского. Он встал, одернул пиджак, приготовился к аудиенции. Однако секретарша, выйдя от директора, стала почему-то смотреть в окно на памятник Пушкину, что возвышается в сквере на площади Искусств. Ее, казалось, ничуть не смущало то обстоятельство, что перед самым окном, закрывая вид, стоял Оскотский, словно он был человеком-невидимкой. Желая помочь ей обнаружить себя, Лев кашлянул. Секретарша вздрогнула как бы от неожиданности и, помявшись немного, произнесла:

— А, Оскотский, вы?.. Видите ли, Афанасий Васильевич сказал, что у него с вами никаких дел, собственно, нет — ни личных, ни служебных...

Не станем вникать в психологические переживания молодого скрипача. В самом деле, какое значение могут иметь переживания этого человека, не обладающего ничем, кроме диплома, хотя бы и с отличием, об окончании Консерватории и скрипки в футляре. И если директор Филармонии, уважаемый человек, сказал, что у него нет дел с Львом Оскотским, — какие в этом могут быть сомнения?

Для того, чтобы читатель мог убедиться в абсолютной достоверности слов Афанасия Васильевича, следует приоткрыть завесу над некоторыми событиями недавнего прошлого. В январе 1957 года Ленинградская государственная ордена Трудового Красного Знамени филармония объявила конкурс на замещение вакансий в симфоническом оркестре, заслуженном коллективе республики. Этот конкурс был затеян как грандиозное предприятие. С разных концов Советского Союза съехались в Ленинград музыканты. Конкурсную комиссию возглавил народный артист СССР Е. А. Мравинский. На два места в группе скрипок претендовали 30 скрипачей, среди них был и выпускник Консерватории Лев Оскотский. В числе лучшего десятка Лев был допущен ко второму туру — читке с листа.

И вот Лев с триумфом занимает первое место. Его поздравляют, подносят цветы, артисты жмут руку своему будущему коллеге. Инспектор оркестра В. Г. Кертлинг торжественно объявляет, что музыкант принят в заслуженный коллектив. Лев получает приглашение явиться в костюмерную за получением фрака, а день спустя, надев бантик «кис-кис», он уже входил в большой белоколонный зал, сверкающий и чудесный, чтобы занять свое место. Но… Началось с того, что стула для Оскотского в оркестре не оказалось, ему просто некуда было сесть. Не удивляйтесь. Дело в том, что у директора давно уже зрела мысль усилить звучание медных инструментов. Удобный случай давал возможность осуществить ее. Последовала команда, и стул перенесли в группу медных — он и сейчас там стоит, пустой.

Как бы там ни было, директор издал приказ об использовании освободившегося места в группе скрипок для группы валторн, а приказа о зачислении Оскотского в оркестр так и не последовало. Таким образом, как видите, ни в какие юридические отношения директор Филармонии с выпускником Консерватории не вступил.

Ну, а как же, спросите вы, Всесоюзный конкурс и решения авторитетной комиссии? Ну что ж, на первый взгляд, вполне законный вопрос. Однако тов. Пономарев резонно разъяснит вам, что конкурс и комиссии здесь ни при чем. Комиссии, конечно, могут выносить решения. Это их личное дело, но он, директор, также вправе отменить любое из этих решений. Не директор при комиссиях, а комиссии при директоре. И вообще, если он только пожелает, ему ничего не стоит разогнать эти и все прочие комиссии, только кнопку нажать. Не верите? Можете убедиться. Нажим кнопки и распоряжение секретарше: «Заготовьте приказ!..» Отныне, чтобы избежать нежелательных случайностей, комиссии будут формироваться им лично. А сию комиссию, как не отвечающую его требованиям, прислушивающуюся к посторонним мнениям и толкам, — распустить!

Тов. Пономарев ничего не делает так просто, не опираясь на соответствующие статьи или теоретические обоснования. Его приказ об упразднении конкурсной комиссии может служить образцом подобных документов. Может показаться странным, правда, зачем тов. Пономарев утруждал себя, затеяв всю эту реорганизацию: ведь все равно комиссии, какие бы они ни были, нужны ему не более, как пятое колесо в колеснице. Но, очевидно, эти сомнения — только плод нашего невежества.

И не подумайте, что тов. Пономарев человек безрассудный. Не пришло же ему в голову разогнать общественные организации — профсоюзную и комсомольскую. И не только потому, что здесь трудно было бы найти убедительную аргументацию, сколько потому, что в этом, собственно, нет никакой надобности. Эти организации поставлены тов. Пономаревым на соответствующее, отведенное им в кнопочной клавиатуре место и с его точки зрения вполне справляются со своими обязанностями. Так, узнав о случае с Оскотским, там только руками развели, но слово вымолвить не решились: ведь, не приведи господь, еще в протокол занесут, и тогда, не дожив до седин, придется уходить на пенсию.

Такая же немая, подобострастная пантомима, чем-то напоминающая финал «Ревизора», была разыграна и в отделе искусств Ленинградского управления культуры, и в некоторых других выше и нижестоящих организациях.

Несколько «бестактнее» поступило Министерство культуры, которое, хоть и робко, но молвило слово: «Главное управление по делам искусств Министерства культуры РСФСР просит пересмотреть вопрос о зачислении тов. Оскотского Л. М. в симфонический оркестр Государственной филармонии и принять меры к его трудоустройству в оркестр».

Опять-таки и Министерство лишь уважительно просит. «А просит, так и еще попросит», — решил тов. Пономарев и ничего не ответил. Бывший в то время начальником Главного управления по делам искусств С. Никишкин, подписавший в свое время бумагу, тоже лишь руками развел: «Каков, а?»

Тов. Пономарев ничуть не удивляется такому почтительному отношению к своей персоне. Как-никак он, а не кто-нибудь другой, вывел оркестр Ленинградской филармонии на мировую арену, снискал ему небывалую популярность и славу. Все это его и только его заслуга! Так может же он в конце концов позволить себе роскошь сказать, вопреки всяким там комиссиям и министерствам: «Я так хочу» или «Я так не хочу».

Подобная принципиальность в служебных вопросах у тов. Пономарева, однако, ничуть не исключает сердечных порывов. Как-то, вскоре после изгнания Льва Оскотского из Филармонии, директор милостиво поманил его пальчиком:

— Не падай духом, милейший. Как только появится вакансия, ты первый на очереди, — и, понизив голос до шепота и оглянувшись, предложил: — Могу даже временно на незанятую вакансию устроить, пока не приехала валторна.

И все бы, может быть, уладилось, не появись в «Смене» в феврале 1957 года небольшая заметка «Когда отгремели аплодисменты», в которой рассказывалось о том, что директор Филармонии сначала поманил молодого скрипача, а потом перед самым его носом захлопнул дверь.

Это выступление газеты показалось директору, привыкшему к почтительному отношению, грубым выпадом. К тому же, Афанасий Васильевич был убежден, что заметка в «Смене» — дело рук Льва Оскотского. Гнев буквально потряс директора. Он извлек, да простят меня за навязчивое сравнение, свою фисгармонию и, как водится, сыграл гамму «до мажор». Сразу все секретари, замы и помы по большим и малым залам предстали перед ним:

— Не принимать! — изрек он.

И все секретари, замы и помы склонили головы в знак покорности и сознания ответственности исполняемого долга.

Теперь вам должна быть ясна вся истинность слов тов. Пономарева о том, что никаких личных и служебных отношений у него с Львом Оскотским действительно нет и быть не может.

Разумеется, верный своим принципам, Афанасий Васильевич почел ниже своего достоинства ответить и «Смене». Это, как мы уже знаем, просто не входит в его правила.

Вы, очевидно, спросите: откуда у тов. Пономарева такая уверенность в себе, решимость и твердость духа?

«Кум королю», — как-то пришлось мне услышать про Афанасия Васильевича. Я задумался, что бы это могло значить? Могу лишь утверждать с уверенностью, что тов. Пономарев не доводится крестным отцом ни одному из наследников их величеств... Вы можете перелистать сотни геральдических книг и не найдете там фамилии Пономарева, даже среди голых королей Полинезии.

Кум королю, очевидно, означает — человек, уверенный в себе, знающий себе цену, и, как говорится, которому сам черт не брат. Это, конечно, не сам король, но все-таки...

Посему Льву Оскотскому надо бы попочтительнее быть-с, не жаловаться, куда не следует, а то этак он и до Совета Министров дойдет. Ну, а проку-то? Тов. Пономарев скажет: «А что мне Совет Министров, я сам по себе, я кум...» Ну, и крышка Льву Оскотскому.

Вот ведь еще как бывает...

Г. Бальдыш