ДИРЕКТОР И «ДОКУЧЛИВЫЕ» МУЗЫКАНТЫ

ГРУППА артистов симфонического оркестра Ленинградской государственной филармонии перешла на пенсию. Обеспеченным, покойным отдыхом увенчался их большой и полезный труд. Это было хорошо и отрадно.

Одно только омрачало заслуженных музыкантов: сознание, что теперь им придется начисто порвать с учреждением, в котором проработали кто двадцать, кто тридцать, а кто и сорок с лишним лет. Взять того же Антона Ивановича Чернушенко. На глазах Антона Ивановича и при его ближайшем участии протекала вся деятельность этой старейшей в стране концертно-симфонической организации, росла и совершенствовалась музыкальная культура ее прославленного оркестрового коллектива — одного из лучших у нас по исполнительскому мастерству.

И вот пришла пора расставания с любимой работой, с оркестром, с его близкими сердцу людьми. Как это ни больно, как ни тяжело, а надо безжалостно рвать теперь все многолетние корни, которые глубоко пустили сегодняшние пенсионеры в творческую жизнь филармонии.

— Но отчего же непременно рвать? — рассудил кое-кто из музыкантов. — Ведь не рвут же эти корни в других местах...

В Ленинградской филармонии действительно заведен почему-то иной, не похожий на другие порядок. Здесь все делается как-то черство, без души. Директор отдает приказ: такой-то освобождается от работы в связи с переходом на пенсию. Увольняемый получает в бухгалтерии расчет. И все. Был человек, а теперь он вычеркнут из родословной филармонии.

— Так надо переломить этот порядок, — продолжали стоять на своем наиболее активные из пенсионеров.

И вот тринадцать вчерашних оркестрантов написали в местком обстоятельное заявление, в котором просили:

— Не отрешайте нас от филармонии, с которой мы связаны всеми жизненными нитями, дайте нам хотя бы пропуска в наше родное учреждение.

Неизвестно почему, но председатель комитета профсоюза Б. Эпштейн никак не отозвался на просьбу музыкантов. Несколько месяцев не давал он их заявлению хода.

— Это уж черт-те что, — возмутился скрипач Антон Иванович Чернушенко и написал жалобу. В ответ на нее Министерство культуры РСФСР рекомендовало дирекции филармонии выдать всем пенсионерам постоянные пропуска, привлечь пенсионеров к творческой и общественной жизни филармонии.

Узнав о таком обороте дела, тов. Эпштейн с опозданием на полгода решил исправить свой промах и обсудить на месткоме заявление пенсионеров. Комитет постановил: образовать при месткоме профгруппу и совет пенсионеров, потребовать от дирекции выдачи им постоянных пропусков.

— Что-о?! — выразительно и кратко сказал на это директор филармонии А. Пономарев. — Никаких пропусков! Не согласен! И не позволю! У нас всем чужим вход в филармонию запрещен.

— Это мы-то чужие?! — ахнули пенсионеры. — Мы, при ком оркестр первым в стране был удостоен звания заслуженного коллектива республики? Да и сами вы, Афанасий Васильевич, двадцать с лишним лет с нами проработали. И горести, и радости делили пополам. Какие же мы вам чужие?

— Все равно. Не работаете, значит, не наши.

Это вразумление директора, однако, мало подействовало на музыкантов. Они продолжали настаивать на дарованных им государством, но отобранных Пономаревым правах. Президиум Ленинградского обкома профсоюза работников культуры поддержал их и предложил:

А. Пономареву — выдать пенсионерам постоянные пропуска на одинаковых основаниях с работающими;

Б. Эпштейну — объединить пенсионеров в профсоюзную группу и привлечь их к активному участию в общественной жизни филармонии.

— Удивительно несговорчивые старики, — резюмировал постановление президиума обкома непреклонный Пономарев. — Все равно ведь ничего не добьются. Раз я сказал нет, значит нет!..

Странно, непонятно, но это пономаревское «нет» действует и поныне.

П. Потапов